Часть II. Память сердца. Глава 2. Каторжный край

Кузнецкая тюрьма

Среди старых каторжан (а мне приходилось это слышать уже в наше время в беловской колонии строгого режима) бытовала такая история. Якобы Екатерина II решила увековечить свое имя. В конце XVIII века по ее приказу было построено девять больших каменных тюрем. Тяну­лись они от самого Урала до Кузнецких земель. Каждая тюрьма очер­таниями своих казематов обозначала определенную букву, из которых можно было составить слово «Екатерина». Из этой серии должен был стро­иться тюремный замок в Мариинске, самый последний равелин, конечная буква «А», которая и завершала все слово. Однако это только интересная легенда. В действительности мариинская тюрьма начала строиться в конце XIX века, а первых своих арестантов она приняла только в 1912 году. (Тюрьма существует и поныне как следственный изолятор N3).

И все же сеть тюрем опоя­сывала всю Сибирь уже много лет назад. Боль­шие тюрьмы были в Томске, То­больске, Иркутске, Новониколаевске. В Новониколаевске, на­пример, тюрьма находилась на углу Александровской и Стевенской улиц. В 1898 году там был даже установлен телефон под номером 276.

Дурной славой в Сибири пользовался Александровский централ, официальное назва­ние Александровская цент­ральная каторжная тюрьма. По документам, она учреждена 18 ноября 1873 года. Но фактичес­ки каторга здесь существовала еще с XVIII века.

Централ получил название по селу Александровскому Усть-Балейской волости Иркут­ского уезда.

Режим в тюрьме был тяжелый. Об Александровском цент­рале слагали песни. Вот слова одной из них, написанные неиз­вестным каторжанином в 1897 году:

… Далеко в стране суровой

Меж хребтов, лесистых гор

Обнесен стеной высокой

Чисто выметенный двор…

- Это, барин, дом казенный

Александровский централ;

Вот и я второе лето,

Как сюда в него попал…

По существующим в то время порядкам преступнику-рецидивисту, который не раз попадал в тюрьму, могли не только выбрить полголовы, но и нанести на лицо и тело клейма. Вот о чем рассказывает один из документов.

Полицейский урядник в селе Бачатском получил секретную бумагу из Кузнецка. В ней стро­го-настрого приказывалось за­держать беглого каторжанина Литвинова, если вдруг тот ока­жется в границах вверенной во­лости.

14 июля 1867 года из кузнец­кой тюрьмы совершил дерзкий побег Дормидонт Степанович Литвинов. Он принадлежал к высшей касте тюремной иерархии, таких высокопоставленных каторжан в своей среде называли «Иванами». Только они имели право украшать ворот рубашки красной вышивкой. На совести Литвинова было несколько убийств. Потому в разное время он прошел немало сибирских тюрем. Его приговаривали к ка­торжным работам, наказанию плетьми. А в последний раз палач изуродовал его лицо – выжег пожизненное позорное клеймо.

Еще в ХVII-ХVIII веках пре­ступникам вырывали клещами ноздри, урезали языки. На щеках и лбу вырезали незажи­вающее тавро в виде слова «ВОР» (воровством считалось тяжкое преступление – убийст­во, грабеж, измена, а не кража).

В Кузнецкой крепости для этого существовала съезжая изба, где не только находился воевода и сходилась вся пере­писка с территории округа, но и проводились дознания и пытки. При съезжей находилась тюрь­ма.

Из окладной книги города Кузнецка за 1655 год видно, что тюремный сторож получал 3 рубля жалованья в год, а подь­ячий в четыре раза больше. Был в тюрьме и свой палач с окладом 3 рубля в год.

В архивных документах встретились факты, подтверж­дающие гипотезу о том, что пре­ступников клеймили и во второй половине XIX века, то есть после отмены крепостного права. В листке о розыске Дормидонта Литвинова в графе «Особые приметы» указываются знаки наказания от плетей на спине, на лице клейма «К.А.Т.» (возможно, каторжная Александровская тюрьма). Есть еще одна версия – в сибирских тюрь­мах могли вырезать или выжечь на левой руке ниже локтя и на лопатке клейма «С» и «К».

Вместе с Литвиновым бежал еще один кузнецкий арестант – бродяга Артемий Ефимович Ефимов. Кроме описания одеж­ды беглеца, был и словесный портрет: «Возраст 40 лет, рост 2 аршина и 7,5 вершков (аршин 71,12 см, вершок – 4,45 см), лицом бел, волосы светло-русые, глаза сине-карие».

И опять похожий почерк па­лача: следы наказания плеть­ми, клейма на левой руке, ниже шеи, и на лопатке «С» и «К». Скорее всего это аббревиатура слова «Ссыльнокаторжный», а сделать такое тавро могли и в Кузнецкой тюрьме. С такими особыми знаками скрыться трудно. Но были случаи, когда каторжники жили в глухих, старообрядческих ски­тах.

Между тем побеги из кузнецкой тюрьмы продолжались. 4 сентября 1867 года «по слабос­ти конвоя и ветхости острога» бежал арестант Федор Сидо­ренко. 3 сентября 1870 года снова побег. На этот раз его со­вершил инородец Телеутской волости (ныне территория Беловского района) Василий Ми­хайлович Сарафанов. В документах не указывает­ся, как сложилась судьба бегле­цов.

В тюрьме сидели не только преступники, но и невинные люди. Например, одна из статей, по которой обычные крестьяне попадали в тюремный замок – отказ от уплаты податей. Такие как инородец Телеутской волости Прокопий Егорович Шадеев и крестьянин Игнатий Федорович Беляев получили несколько месяцев тюрьмы. По действующим тогда законам на каторгу в наши места попадали только уроженцы Сибири, остальных гнали на Саха­лин. Каторжане делились на срочных, тоесть имевших опре­деленный срок (5-15 лет) и бес­срочных (до 20 лет). Все ссыль­нокаторжные по истечении срока наказания, а бессрочные через двадцать лет, переводи­лись в разряд ссыльнопоселен­цев.

Дореволюционное законо­дательство строго карало тех, кто поднял руку на родителей. Отцеубийцы и матереубийцы под амнистии не попадали. Практически им была уготована пожизненная каторга.

Фальшивомонетчики

Началось все со слу­чая. В один из суббот­них январских дней 1867 года коноваловский крестьянин продал корову. Одна из 10-рублевых купюр, полученных за буренку, ока­залась фальшивой. Мужик сам кое-как оправдался перед полицией, когда схва­тили его в лавке, где он то­вары покупал.

Такие же фальшивые деньги обнаружили на яр­марке в селе Бачатском, де­ревнях Белова, Евтина, Грамотеина. Найти место изготовления поддельных десятирублевок не удава­лось. Как не могли выйти на след людей, причастных к этому делу. «Блиноделы», так тогда называли фаль­шивомонетчиков, действо­вали осторожно.

И вот в Кузнецке новый случай. 22 января 1867 года в казначейство пришли три человека. Один из них пы­тался обменять якобы слу­чайно разорванный 10-руб­левый казначейский билет. В купюре присяжный казна­чейства тут же узнал под­делку, но злоумышленник вырвал деньги из рук чинов­ника и бросился бежать.

Как потом оказалось, это был кузнецкий мещанин Ми­хаил Наумов. С ним были братья Яков и Андрей Шук­шины. Из казначейства тут же дали знать полиции. Квартальный надзиратель Таманов с тремя полицей­скими пошел к дому Наумо­ва. Дома были все трое, но полиции они сдаваться не собирались.

Здоровенные братья Шукшины вместе с Наумо­вым бросились на полицей­ских. Натиск был так дерзок и силен, что полицейских тут же избили, и те броси­лись бежать. С ними удрал и квартальный надзиратель Таманов. Так гнали их до самой солдатской сборной. И тут нападавшие не успо­коились, с маху высадили два стекла. Кое-как фаль­шивомонетчиков скрутили и посадили в «чижовку» (так называлась камера при по­лицейском участке). Но и тут Андрей Шукшин вместе с братом выломали скамью и разнесли печь. Наумов вы­воротил печную дверцу и начал ею бить в дверь. Круша все вокруг, они вышибли раму, но не смогли сломать решетку. Пришлось их свя­зывать. Два поли­цейских чина так пострадали от арестантов, что их увезли в лазарет. Были отправле­ны в тюрьму На­умов и братья Шукши­ны. Но допросы ничего не дали. Следствие зашло в тупик, «блиноделов» не нашли.

26 марта 1878 года в полицейское управление привели с Кузнецкого база­ра крестьянку Феоктисту Лыченкову. У нее обнаружи­ли четыре фальшивые 25-копеечные монеты. Лыченкова клялась и божилась, что деньги выручила в де­ревне Феськи (была такая под Кузнецком) от продажи шерстяных опоясков.

След привел в село Березовское. Там и схватили двух местных мужиков -Бычкова и Веригина. Хотя у них отобрали несколько фальшивых монеток, но в том, что они их чеканили, виновные не признались. Твердили одно, мол, сами пострадали, не знали, что расплатились с ними за мед поддельными 25-копеечны­ми монетами. Единственный грех – чтобы не остаться в убытке, мужики пытались сбыть мо­неты в Кузнецке, Каракане, Бачатах.

Раньше на Руси за под­делку монет каз­нили страшной смертью. Легко мог пострадать и невиновный, достаточно было обнаружить у него фальши­вую монету. Подделку рас­плавляли до жидкого состо­яния и заливали бедолаге в горло. Муки обреченного были ужасны. Человек уми­рал в жутких страданиях.

Потом, в XIX веке, судили за это тоже строго – «блинодела» ждали каторжные ра­боты. И все же, несмотря ни на что, фальшивые деньги появлялись часто.

В Александровском цент­рале арестанты умудрились напечатать денежные купю­ры 25-рублевого достоин­ства и отчеканить полтинни­ки. Деньги изготавливались с удивительным мастерст­вом и настолько походили на оригинал, что через надзирателей часто переправ­лялись на волю и служили средством платежа наравне с настоящими.

Полтора года Александровская каторжная тюрьма снабжала всю Иркутскую губернию и часть Сибири фальшивыми деньгами.

Полиция и жандармерия сбились с ног, разыскивая «монетный двор», но никто и догадаться не мог поискать его в тюрьме. Только слу­чайный обыск камеры фабрики положил конец нару­шению государственной монополии на денежную «эмиссию». Были свои «блиноделы» и в сахалинской ка­торжной тюрьме, некоторые из них в прошлом окончили полный курс Императорской академии художеств.

И все же одного фальши­вомонетчика выследили и схватили с поличным. Правда, было это уже в 1883 году. 24 марта в кузнецком тю­ремном замке по доносу произвели дотошный обыск в одной из камер. В ней сидел поляк Иоганн Домбровский. Трудно сейчас сказать, как он попал в Сибирь, но скорее всего он угодил в тюрьму за под­делку векселей и паспортов. В камере была найдена ла­тунная форма для изготов­ления фальшивых кредит­ных 10-рублевых билетов и другие принадлежности для подделки. Домбровский в изготовлении формы признался, но наотрез отказал­ся признать то, что печатал деньги. Большего добиться от него не смогли.

И в последующие годы в Кузнецком уезде время от времени появлялись фаль­шивые деньги. Полиция вела постоянную борьбу с «блиноделами», но особых успехов не имела.

Острог

Тюрьмы строили в крепостях, остро­гах, вот почему и называли тюрьмы еще и острогами. Пошло это от пер­вых оборонительных укреплений – высо­ких стен из врытых вертикально и заост­ренных, то есть остроганных бревен. По первости от недосуга и времени, и мате­риала наскоро устраивали камеры в де­ревянных срубах. А потом уже возводили на века из камня.

Со всех волостей за различ­ные провинности волокли людей в Кузнецк на суд да в тюрьму. На горе у Томи выделялась уже из­дали на фоне неба своими баш­нями и стенами Кузнецкая крепость. В крепостном дворе и размещался более двух веков тюремный замок окружного или уездного значения.

Всего же в крае действовала целая сеть тюрем, пересыльных и этапных пунктов. В «Общем очерке состояния Бачатской волости» за 1892 год, который приводит Г.И. Артемов в книге «История Беловского района», говорится:

«… В Бачатах две каталажки – женская и мужская. В отчетном году в ней содер­жалось 18 человек. Этапных зданий по тракту для арестантских партий – четы­ре, все они в должном порядке». Были камеры и каталажки и в остальных во­лостных селах – Караканском, Семенушкино (сейчас это разъезд 14-й км), Старо-Пестеревском и других. Но всех оттуда везли в кузнецкий тюремный замок.

В 1800 году, погоревав после очередного пожара, который выпластал множе­ство домов в Кузнецке, в том числе часть деревянного тына крепости, решили строить стены из дикого камня. Для этой цели даже использовали труд арестан­тов.

Сегодня, через две сотни лет, кре­пости вернули ее первоначальный облик. Высятся стены и надвратная башня, смотрят вдаль крепостные ору­дия.

Но вернемся к прошлому. В первой половине XIX века границы отодвину­лись от Кузнецка далеко на юг. Крепость напрочь утратила свое военное значе­ние.

В 1858 году из столицы в Кузнецк с инспекторской проверкой приезжал штабс-капитан Лунерт. Он обошел за­росшие лебедой и полынью рвы, лазил на стены, осмотрел башни и арсенал. Итоги осмотра Лунерт скрывать не стал: “Толку в этой крепости никакого, военно­му ведомству она без надобности».

Штабс-капитан писал начальству: «Кирпич, железо, печные приборы можно оценить в 2500 рублей серебром”. Но местные власти кре­пость ломать для ме­лочной продажи и не ду­мали, она пригодилась как тюрьма. Поэтому го­родничий обратился с просьбой в губернию, мол, дайте денег на ре­монт. А оттуда неспеш­ная эстафета: «В связи со скудными возмож­ностями губернского бюджета» в просьбе было отказано.

Тюрьма стала вет­шать. Обваливались камни стен, расшатывались перекрытия.

В крепости неотлучно несла службу местная воинская команда. В Кузнецке, как городе сугубо тыловом и далеком от всех рубежей, оставили только инвалид­ную команду старых солдат. Они попа­дали в крепость уже в преклонном воз­расте, немощными, зачастую получив в минувших сражениях тяжелые увечья и раны.

Не от этого ли понятия произошло довольно странное название официаль­ной газеты военного министерства цар­ской России – «Инвалид»? Видимо, это звучало как сейчас у нас «Ветеран».

Старым солдатам трудно было нести службу. И оттого случались в кузнецкой тюрьме и побеги. Так, 1 августа 1848 года охрана упустила двух долгосроч­ных арестантов. Тюремный надзира­тель Иван Никифоров, состоявший в по­лицейском штате, отвечал за особо опасных злодеев. За охрану тех, кто сидел за убийства и грабеж. Накануне Никифоров слезно упрашивал ефрейтора – инвалидной команды Игнатия Осипова выделить конвой. Но Игнатию посы­лать было некого, и он только отмахнул­ся от надзирателя: «Сам и веди». В тот день произошло еще одно событие. Унтер-офицер, который всегда командо­вал караульными, заболел и вместо него в тюрьме находился рядовой, инва­лид Андрей Подышный. Все эти случайности были на руку арестантам.

Бежать из-под стражи в те времена на воровском жаргоне называлось «слу­шать кукушку». Попервости охрана не могла понять, что это значит. А когда стали «слушать кукушку» сразу по не­скольку человек, надзиратели всполо­шились. Но военный караул их опасений не разделял.

В первый день августа 1848 года из кузнецкой тюрьмы бежали Иван Бухтуев, Степан Некрасов, за плечами кото­рых было немало всякого. Тем более что Некрасова ждала бессрочная катор­га. В камере сидел и третий арестант – Федор Ишанский. Ему предоставлялась уникальная возможность бежать. Однако, ко всеобщему удивлению, он ею не воспользовался и остался в тюрьме. Стражники и казаки искали беглых, но все безрезультатно.

4 сентября через два десятка лет, в 1867 году, из кузнецкой тюрьмы бежали Иван Айков, Федот Жуковский, Иван Мальков и Владимир Непомнящий. И эти арестанты смогли уйти от погони. Видимо, они скрывались на безымянных заимках в дремучей тайге. В то время немало было дальних таежных мест, куда не появлялся ни урядник, ни казаки.

Разбойничий двор

Интересную историю о переселе­нии в Черту в 1908 году семьи Семибратовых рассказал Поликарп Те­рентьевич Семибратов, один из старейших жителей г. Белова. Его отец, Терентий Семибратов, безземельный крестья­нин Самарской губернии, в 1904 году попал на русско-японскую войну. Воевал он в Маньчжурии. За герой­ство получил два Георгиевских кре­ста и чин фельдфебеля.

Там, на фронте, и встретился Се­мибратов с теми, кого забрали на войну из Бачатской волости, из де­ревень Поморцево (Таиново), Коно­валово, Старобачаты, Белово и дру­гих.

Рассказы солдат-сибиряков о вольных и свободных землях увлек­ли Семибратова. У себя в деревне стал он подбивать людей к переселе­нию в Сибирь. Таких охотников ока­залось двенадцать семей: все род­ственники Семибратова и два его шурина – Василий Петрович и Ефим Петрович Сельцовы.

Решили ехать на санях, а весной на телегах, со своими лошадьми и скарбом, а не по «железке». Хотя си­бирская дорога уже была, и на паро­возе можно было добраться до Тай­ги или Мариинска. Но хотелось со­хранить своих лошадей и инвентарь. Добирались почти 100 дней. От­правились с Саратовской земли, ког­да только-только легла зима, а доб­рались до Бачатской волости уже весной. Добирались трудно, опасаясь раз­боя, в возах прятали ружья. Терен­тий Семибратов, самый старший из братьев, был старшим и в обозе.

Ехали по глухим таежным местам мимо кержацких хуторов (по 2-3 дома), где с давних лет были постоя­лые дворы для проезжих путеше­ственников. В одном из таких мест и произошел с переселенцами случай, кстати, в этих краях нередкий. Пос­ле ночевки Терентий Семибратов по­шел расплатиться с хозяином за ноч­лег. Хозяин, здоровенный мужик, за­росший дремучей бородой, повел Терентия в избу. Семибратов, человек не робкого десятка, все же почув­ствовал что-то недоброе и затаенное во взгляде кержака. Около дверей мужик внезапно остановился и, заго­родив собой проход, потребовал: «Ну, давай деньги за постой». Семибратов одной рукой крепко взялся за скобу двери, а другой подал требуе­мую мелочь. Остальные «общие деньги» на всю дорогу хранил он за­шитыми в мешочек на груди под ру­бахой.

Кержак понял, что проезжий что-то заподозрил, и со злой разочаро­ванностью сказал: «Ну, ты мужик бывалый», – повернулся и ушел. Уже потом узнал Семибратов, что под той половицей, где он стоял, откры­вался провал. Скрытым рычагом хо­зяин мгновенно убирал из-под своей жертвы пол. И тот с маху падал глу­боко вниз, в специальный подвал с острыми кольями.

Говорили, что в том постоялом дворе якобы пропадали люди. Так случайно избежал Терентий Семи­братов западни и мучительной смер­ти. Разбой на дорогах был делом обычным. Проезжающих, особенно купцов, грабили. Тела уничтожали.

Лошадей продавали цыганам, а теле­ги да сани сжигали. Поэтому, когда обоз добрался до Бачатской волос­ти, переселенцы были особенно рады.

Саратовские крестьяне осели на месте нынешнего поселка Чертинский. Семибратовы ставили дома на улице Канаш. Лес рубили на Чулыме и в Бачатах. Так одни из первых переселенцев заселили всю улицу. Дом Терентия Васильевича Семибратова цел до сих пор. А рядом были избы его братьев Петра, Наума и других родственников.

А еще один брат, Сергей, вместе с Сельцовыми обосновался в дерев­не Теплая Гора Беловского района. Было это в 1907-1908 годах. Однако русские осваивали эти места не пер­выми. Еще по переписи прихожан в церковных документах в деревне Чертинской в 1881 году числилось 34 двора, в которых инородцев прожи­вало 136 человек.

Так заселялся один из будущих микрорайонов города Белово – Чертинский.

Русская водка и Кузнецкий край

В Сибири водка ценилась всегда, а в годы освоения этого края особо. Это был и эквивалент денег, и самый необходимый продукт для кочевых племен.

И.Г. Прыжов в книге «История кабаков в России» пишет. Всякое мирское дело непременно начиналось пиром или попойкой, и поэтому в социальной жизни народа напитки имели громадное культурное значение».

В наших местах ближайшим центром торговли было село Бачаты. В 1888 году в рапорте губернатору кузнецкий ис­правник писал, что «в Бачатах оптовый склад винно-водочных изделий принад­лежит дворянину Платонову и чиновни­це Судовской, а в Большебачатском улусе – бийскому купцу Сахарову. Из своего оптового склада он обеспечивал винолавки в вось­ми селах», – указывается в монографии Г. И. Артемова “История Беловского района”.

Водку в Кузнецкий уезд при­возили из других городов. Так было до 1898 года. И вот в г. Кузнецке Томской губернии ре­шили строить казенный винный склад. В то время в этом уезд­ном городе проживало чуть больше трех тысяч человек.

В начале XX века в Сибири создавалась целая сеть винно-водочных пред­приятий. К 1905 году должны были всту­пить в строй восемь таких заводов. Часть из них уже работала на полную мощность. Это Томский, Барнаульский, Мариинский, Бийский, Новониколаевский, Канский, Змеиногорский и Кузнецкий заводы.

В Мариинском уезде в 1902 году свою продукцию стал выпускать Мариинский спиртовый комбинат, он работает и сей­час.

Кузнецкий оптовый склад строили с большим запасом прочности. Своды винного подвала возводили из толстого металла с учетом сейсмостойкости конструкции. До наших дней сохранились здание склада и старая часть завода. Без изменений дошли до нас даже некото­рые детали: дубовый пресс для отжима фруктово-ягодной смеси, от­литые как одно целое чугунные лестницы.

Завод давал 100 тысяч ведер водки в год (ведро = 12,29 литра, или 8 штофам, или 10 кружкам, или 4 четвертям). Не­смотря на вековые заблуждения и ут­верждения о том, что русский народ отличался в первую очередь пьянством, статистика этот факт подтвердить не смогла. Если в конце XIX века в России в среднем один жи­тель потреблял чуть больше трех литров спиртного в год, то в Германии и Дании – восемь литров. Более пяти литров приходилось на каждого швейцарца, чуть меньше потребляли Голландия, Франция и Швеция.

Возможно, русские пили более креп­кие напитки, а европейцы – пиво и легкое вино.

В Сибири, судя по документам, водка никогда не была благом. Так, например, 21 мая 1896 года в день коронации Ни­колая II (которое праздновалось по всей России) в Новониколаевске начались беспорядки. Как пи­сала газета «Томские ведомости», «бун­товщики разметали палатки, установ­ленные для угощения народа, разгромили винный погреб и перепи­лись. В это время из собравшейся многочисленной толпы выделились «охотники-усмирители» и рассеяли бунтовщиков, коих было числом около 30 человек, причем так сильно помяли не­которых из них, что из восьми человек, направленных в бессознательном со­стоянии в волость, двое умерли в пути, не доезжая до больницы».

Жестокие бунты, как протест против мобилизации на войну с Германией, прокатились по всей России. Были они и в Кузнецком уезде. Особенно многочисленными были выступления при­зывных крестьян в селе Пестереве. В первую очередь народ разгромил вин­ные лавки.

В годы первой мировой войны произ­водство винно-водочной продукции было ограничено. Был введен «сухой закон».

Рисунок из журнала «Нива». Конец XIX века.

Комментарии закрыты