Сибирский город

ИЗ ИСТОРИИ ПЯТНАДЦАТОЙ ПО СЧЕТУ СИБИРСКОЙ КРЕПОСТИ

Николай МОДОРОВ
Николай Семёнович Модоров – доктор исторических наук, профессор Горно-Алтайского
государственного университета. Автор ряда статей и монографий по истории Алтая и Сибири.

В публикациях, посвященных историческому прошлому алтайцев, то и дело упоминается, что их история тесным образом связана с историей русской крепости – Томским острогом, возведенным «в земле еушитинских татар в 1604 г.» Подобный вывод вполне справедлив. Но ни в одной из них он не обосновывается. Тем более в них нет и сведений о ее «поставлении». Поэтому, опираясь на имеющиеся в нашем распоряжении материалы, попробуем хотя бы кратко рассказать о «поставлении Томска» и событиях, сопутствовавших этому…

Старинная карта Сибири с указанием места Томска. Источник карты - http://kartap.narod.ru/

…Укрепление русских в Сибири «зело не радошно» было Кучуму. Где уж тут радоваться ему, не простому смертному, а достойнейшему Шейбаниду, потомку дома Великого Чингисхана…
«Не яз отдал Сибирь, – не раз сокрушался он, – сами естя взяли…» И все делал для того, чтобы исправить свой промах, «возвернуть», если не все, то хотя бы «толику былого».

В 1597 г. ему удалось восстановить свою власть в татарских волостях Тереня, Аюбар и других, плативших уже ясак «в цареву казну». После этого он стал готовить поход на Тарский городок. Чтобы сорвать этот план, помощник тарского воеводы Андрей Воейков с отрядом в 400 человек отправился в августе 1598 г. в Барабинские степи для «сыска и погрома» Кучума. Шедшая впереди отряда разведка уведомила Воейкова, что хан кочует на «Черных водах» и собирает там «всяких воинских людей, дабы Тарский город воевать». Располагая такой информацией, Воевода не стал терять время…

Днем и ночью шли его ратные люди…
И вот на рассвете 20 августа они приблизились к ханской ставке. Битва началась на заре и закончилась в полдень сокрушительным поражением Кучума. И это при том, что он имел подавляющий перевес в живой силе. Свою роль в поражении сыграли и неожиданность нападения, и, главное, наличие у русских ратников огнестрельного оружия. В жаркой схватке Кучум потерял брата, шесть князей, 15 мурз и 150 ханских гвардейцев. Еще около 150 воинов погибли при отступлении. В плен к русским попали пять младших сыновей Кучума, восемь «цариц» из его гарема, пять высших сановников и 150 гвардейцев. Сам же Кучум «утек на судне за Обь-реку» и скрылся…
Лишь осенью 1598 г. сыскали таркские воеводы его следы и попробовали мирно  разрешить «ставшее меж ними дело», предложив хану «бить челом великому государю и поступить на его государеву службу». Но Кучум отказался от воеводского предложения. Свой отказ он мотивировал тем, что «нынеча стал я стар, глух, слеп и безо всякого живота». И тут хан не грешил против истины. Действительно, все так и было.

К тому же он остался в одиночестве и тяжело переживал это. Правда, старших сыновей, давно уже отделившихся и бросивших отца на произвол судьбы, он не вспоминал. Сожалел хан лишь о младшем сыне, 30-летнем Асманаке, попавшем в плен к русским. Он постоянно говорил, что будь с ним рядом Асманак, и жизнь его стариковская была бы не такой «как нынеча». А поскольку его нет, то вынужден он, Кучум, «идти нынеча в Нагаи, да сына Каная слать в Бухару».
Но последнее не было осуществлено, хотя в одном из бухарских городов доживала свой век одна из кучумовых жен, мать Каная. Причина тому – интриги бухарцев. В 1601 г. Канай с обидой говорил о действиях своих сородичей – сейбанидов, «кои отца его… Кучума, заманив в Колмаки, обманом убили…»

С гибелью Кучума Сибирское ханство окончательно прекратило свое существование. Но это не принесло мира и покоя на сибирскую землю. Ее по-прежнему продолжали раздирать междоусобицы и распри. В этой ситуации каждый решал свои проблемы самостоятельно, на свой страх и риск выискивая пути к самосохранению…
Именно эти обстоятельства лежали в основе действий еуштинского князя Тояна, «устремившегося» в начале XVII в. в Москву и «бившего челом царю Борису», чтобы взял он «его, Тоянову землю и людишек его» под защиту, а для «сего поставил бы» в Нижнем Приморье русскую крепость. За все это обязывался Тоян помогать «государю и воеводам
его» приискивать новые волости и объясачивать «людишек в оных…»

Ох как по душе пришлись царю Борису Тояновы слова! Как он ждал их из Сибири!  Радошный» случившемуся, Годунов щедро одарил князя подарками и «указал» все сделать так, как просил челобитчик… И полетели в Сибирь указы…

А тем временем и Тоян, обласканный и обнадеженный царем, тоже спешил.
Ой, не ждет, не ждет время! Ковать железо надо пока оно горячо! Как бы не сменил царь своего решения! Все это и «гнало» князя в обратный путь. И ехал он, почти не задерживаясь «на подставках». И тем не менее бесконечной казалась ему дорога, хотя помнил он народную мудрость, что домой она – всегда короче…
В этих дорожных размышлениях одно лишь тешило князя: скакал он по «зимнику» и «с царской милостью», и с подарками, и, главное, не верхом «коротил» его, открытый
всем ветрам, а в крытых санях, да еще в сопровождении охраны царской…

Словом, важно везли Тояна…
Впереди скакал посыльный с грамотами от Годунова. Главная из них, составленная «на Москве генваря в 20 день» (1603 г.), была адресована сургутскому воеводе Головину и предписывала «любезно» встретить Тояна, напоить, накормить как «гостя дорогого» и для «крепости князя учинить» ему «шерть» – присягу – на верность «государю». В заключение воеводе приказывалось «достойно» проводить гостя и отрядить с ним «служилых людей сколь надо» для разведки и осмотра «места, где ставить город достоит, а также пашенных и иных угодий».

Все в точности исполнил воевода. И угостил князя «чем сумел», и «неспешно» о Москве, путь-дороге расспросил, а на «завтреве» и присягу князю «учинил…» Вывел для этого воевода караул почетный. На снегу шкуру огромную медвежью расстелил. Около нее трех казаков поставил… А вокруг шертовального места» – «народу темно», шум, гам… Но вот вышел воевода на «высокое место». И на площадь тишина «пала». Подошел к шкуре Тоян и «пал» на нее коленями. По сигналу «воеводскому, подошел к князю казак» и поднял над его непокрытою головою обнаженную саблю с куском посоленного хлеба на ее конце. После этого второй казак начал с выражением читать слова присяги, а третий – переводить их князю…

Поскольку такого рода «шерть» чуть позже будут принимать и алтайские
князья, то остановимся на Тояновой клятве чуть подробнее…

Проникнувшись ответственностью момента, Тоян подхватил торжественный зачин присяги и чуть срывающимся голосом «повел»: «Аз, Тоян Эушта, даю шерть государю своему… всея Руси самодержцу, Владимирскому, Московскому, Новгородскому, царю Казанскому, царю Астраханскому, царю Сибирскому, государю Псковскому и великому князю Смоленскому, Тверскому, Югорскому, Пермскому, Вятскому, Болгарскому и иных, государю и великому князю Новагорода, Низовские земли, Черниговскому, Рязанскому, Половецкому, Ростовскому, Ярославскому, Белозерскому, Обдорскому, Кондинскому и всея северные повелителю и государю Иверские земли, Карталинских и Грузинских царей, и Кабардинские земли, Черкасских и Горских князей и иных многих государей государю и обладателю, по своей басурманской вере, на том, что быть мне, Тояну, под его государевой высокою рукою…»

Погода в тот день выдалась морозная. Но разгоряченный присягой князь не чувствовал пронизывающего тело холода. Вслед за переводчиком он твердо
и звонко вторил: «А буде мы, эуштинские люди и я, Тоян, не учнем великому государю служити и прямити и во всем добра хотети… а нам бы, за нашу направду, рыбы в воде и зверя в поле, и птицы не добыта, и чтоб нам, за нашу направду, с женами и детьми и со всеми своими людьми помереть голодною смертью… и чтоб нас, за нашу неправду, государския хлеб и соль и по земле не носили…»

Повторив заключительные слова присяги, Тоян снял с конца сабли хлеб и, приложив руки к сердцу, несколько раз надкусил его. После этого он вздел руки вверх и добавил от себя: «А коль не сохраню слово, ссеки мою голову эта острая сабля». Выслушав последние слова князя, казак, читавший присягу произнес: «Аминь» и поднес Тояну шертоприводную запись. Последнему, в соответствии с ритуалом, следовало  «приложиться» к ней. Эту сторону церемонии князь выполнил «с достоинством». Неспеша, он «ладно нарисовал», где просили, «родовую тамгу» и, надев на голову меховую шапку, «степенно» пошел за воеводой в его хоромы, где был «приготовлен праздничный стол». Но некогда было сидеть за ним. И, побыв «мал час», Тоян заспешил в съезжую избу. Надо было решить до отъезда еще массу дел и текущих, и на будущее.

Хватка и деловитость сибиряка понравились воеводе, и он во всем «спопешествовал» князю, но, надо полагать, не без корысти. Он отчетливо представлял,
что «на сем деле» можно отличиться, потому-то и выполнил все, что было ему предписано
грамотой, четко и быстро. А «справив дело», Головин «благословил гостя» и отправил
его в далекий путь в сопровождении команды «разведчиков», получивших задание обследовать места в вершине Томи «для градостроительства».

…Весть о Тояновых успехах в Москве птицей летела впереди героя. Знали о них и «в Эуште…» Радостно встречали еуштинцы своего князя и прибывших с ним спутников… На снегу весело полыхали большие «встречные костры», звучали песни, а гостевые юрты «ломились» от «множества снесенных сюда» мороженых ягод, лосятины, медвежатины,
отборного кедрового ореха и многого другого…

…Разведчики – сургутчане с любопытством разглядывали хозяев, делясь, «меж чарами», своими наблюдениями.
«А мужики смотри, – толковали они меж собою, – даже весьма приметны: и коренасты, и ловки, да и силой многие не изобижены…Видом только многие смуглолицы, хотя и белые ликом есть.
А глаза-то, что твой уголь, черны-ы…А вот… гля сероглазый пришел… Вона еще-е… Откуда таковые-то? Э-э, нашел чо вызнавать… Тута ли это делать? Ты, гля лучше, одеты-то как. Диковинно! Шубы нагольные, шерсть – внутря… А обувка-то, что сапоги катаные, каблуков только нет… Вот рукогреи (рукавицы) и штаны ровдужные (под замшу) – хо-ро-ши-и, теплы… И у них кто побогаче – тоже наособицу… И шубы-то у них лисьи, и бобровые, и с опушкой…» Судили те, кто постарше…

Более молодые больше к женской половине приглядывались…
«Жонки… ничо, миловидны. Только чудно, многокосы-то как. А как изукрашены-
то… Ведь почитай у кажной серьги во-о-н какие большие, а по одежде-то… почти у кажной одекуй (бисер), жемчуг азиатский, каменья дорогие, ракушки какие-то понавешаны…»
Но одно обстоятельство безмерно удивило гостей – старых, и молодых. Да еще как! Ну слыхано ли?! Еуштинцам было неведомо хмельное вино, коим пробовали угощать гости хозяев!
Вот уж чудо, так чудо… …Веселая встреча «успокоилась запоздно».
Но служба службой. И рано поутру разведчики «без промедления» принялись «за государское дело». Став на лыжи, они прошли вверх и вниз по закованной льдом реке. Перебравшись на противоположный Тоянову городку берег, разведчики «обрыскали там каждый взгорок и каждую низменку».
Князь «розыску» не препятствовал. Но, когда «дошло ему сказать свое слово», он, не раздумывая, указал на «заречный глядень», гористо поднявшийся над Томью напротив Тоянова городка.
Чем, мол, не место для крепости? И высокое, и широкое, и к реке близкое! И к тому же от места сего, мол, всего 60 верст до Оби-реки! А она и с Сургутом новую крепость соединит, и с Тобольском, да и к Москве приблизит…

И убедил-таки Тоян разведчиков! А согласившись с ним, они еще раз обследовали тот «широкий взгорок» и составили чертежи «крепостного места». Их «в купе с росписью подлинной дороги от Сургута до Тоянова городка» спешно отправили воеводе Головину. Получив чертежи и роспись, ознакомившись с ними, он, не мешкая, переправил их «на Москву, в Казанский приказ», откуда «сии документы» были «донесены» царю дьяком Нечаем Федоровым.

«Спешные бумаги» породили новые наказы и грамоты царя. С одной из них, не жалея коней, бросился гонец в Тюмень…
И вот уже тюменский голова Алексей Безобразов «призывает к себе» атамана Дружину Юрьева и велит ему «спешно» отобрать 50 лучших стрельцов, двух пушкарей «пишаль скорострельную, а к ней 200 ядер железных да 300 ядер свинцовых, 10 пуд зелья (пороху), 10 пуд свинца» и, не мешкая, выступить со своим отрядом в Сургут под начало казацского головы Гаврилы Ивановича Писемского и идти с ним «в Томскую волость ставити город».

Выполняя волю царя, скакали гонцы и в другие города, в частности в Тобольск, к сибирскому губернатору Никите Пушкину. И здесь «закрутилось томское дело». При поддержке воеводы письменный голова Василий Фомич Тырков начал готовить из числа «тобольчан и пелымиев, из юртовских татар и березовских остяков» свой отряд – «в помощь Г. Писемскому». И делать это, надо было, «поспешая», а потом, не мешкая, прибыть в Сургут.

Комментарии закрыты